March 19th, 2009

Musorgskii

Второй каторжанин говорит:


Когда нам было строить дом?

Сперва -  гражданская,

Потом - Отечественная.

В Ленграде

Варили только суп с котом,

И только Бога ради.

Потом холодная война,

И  - лишь железная стена.

Кто крышу к  ней пристроит –

Социализм построит.

Мы запили в восемь-шестом,

Когда нам было строить дом?

А в девяносто первом,

Почти как в сорок первом,

Вокруг такое началось,

Что все пятнадцать лет тряслось

И до сих пор трясется,

Но кто-нибудь спасется!

И он тогда построит дом.

Как ласточка, своим говном

Законопатит щели

И скажет: «Прилетели!»

 

Musorgskii

Третий каторжанин говорит

За то, что делали бетон,

За то, что мы бетон любили

И серым попадали в тон,

И желтым серое белили –

Здесь каждый сам себе Ньютон,

Когда он делает бетон.

 

Из влажного песка, из пыли,

Как человека в мире том…

О, как же мы бетон любили,

Когда мы делали бетон,

Хоть материли, материли.

Musorgskii

Четвертый каторжанин говорит


Мы в летний лес входили, словно в храм,
А осенью всё превратилось в хлам —
В сухом лесу, на дне опавших листьев,
Где мы лежим и ничего не истим,

И обо всём, что кончилось уже,
Мы говорим в предложном падеже:
О верности, о подвигах, о славе,
О злой земле, смешавшей нас мослами.


Musorgskii

Пятый каторжанин говорит


В одном из мест, где делают ментов,
А в качестве отвертки по бетону
Используют прессованный картон —
Открылась мне идея по Платону.

В другом из мест, где делают бетон,
А в качестве идеи по Платону
Используют прессованных ментов
И школьную линейку по картону:

Открыт секрет! Пропорции известны:
Семь к одному, и получи “М-200”.
Идея, впрочем, заключалась в том,
Что остальное сделают потом.

Musorgskii

Шестой каторжанин говорит:


Однажды мама с папой

Без малого три дня

Не знали, что им делать,

И сделали меня.

 

Я – человек из стали,

В груди моей броня.

Все убивать устали,

Хорошего, меня.

 

Я – человек упрямый:

Врагов своих люблю

И часто папу с мамой

За все благодарю.

 

Musorgskii

Седьмой каторжанин говорит:


 

Слабовидящие, слабослышащие, слаболетающие,

Слабопереходящие границы между мирами -

Объединяйтесь в общество инвалидов.

Боритесь за свои права.

Требуйте установки пандусов

Между мирами, между небом и землей,

Между собою, какие вы есть,

И собой, какими хотите стать.

Общество оценивается по его отношению к инвалидам.

Инвалид всегда прав.

Инвалидом становится каждый,

Кто хочет того, на что не способен.

День его – мучительное воспоминание о невозможном.

У нас социально ориентированное государство.

Государство – это ты.

Твой труд – сострадать каждому,

Кто никогда не полетит в космос,

Не выйдет на сцену Большого театра,

Не напишет просто хорошую книгу.

Уступи место в трамвае, на сцене, за письменным столом.

Ты и так счастлив. У тебя дары на дары:

Любовь к неизбежному, радость насущного.

Смерть освободит тебя от трудов и тревог!

Оставайся счастливым.

Помоги другому.

Никогда не становись другим.

Musorgskii

Восьмой каторжанин говорит:


 

Послушай быль короткую

О девушке простой.

Она была сироткою,

Судьба ее отстой.

 

Жила в детдоме кроткая,

Как все кормила вшей,

Но затолкали в глотку ей

Тарелку кислых щей.

 

Над ней колдуют докторы,

Прощупывают пульс.

«О, Господи, чтоб сдохли вы.

В детдом я не вернусь».

 

Терпи, держись, красавица!

Принц едет за тобой:

Спецшколы закрываются

Минздравом и судьбой.

 

Ему остались армия

И тридевять земель.

Храни себя, хрустальная,

Преданию поверь.

 

Бывают сказки страшные,

Бывают пострашней.

А эти щи вчерашние

Иных борщей сытней.

Musorgskii

Девятый каторжанин говорит:


Вот и кончились сказочные семь лет,

Полные мучений и бед,

В теле инородного существа

По воле лукавого волшебства.

Стоптаны железные сапоги,

Отработаны все долги,

Перебраны горох и фасоль,

Кончились и любовь, и боль.

В придорожный столб

Превращен палач.

Уходи из сказки, не плачь.

Musorgskii

Жизнь и судьба. Попытка договориться


 

На перегоне «Автозаводская» - «Коломенская» поезд секунд на сорок зависает над Москвой, как в «Матрице». Каждый раз, проезжая (с меня съезжает крыша), вспоминаю кадры. Возникает непривычная в метро пауза, почти тишина. В этой тишине  кто-нибудь, что-нибудь каждый раз громко и уверенно продает. Сегодня, человек с подозрительно целыми руками чиркал примитивным устройством по стеклу и отламывал голыми пальцами ровные полоски, восклицая: «Как линию провели, так стекло и откололось», «Как линию провели, так стекло и откололось», «Как линию провели, так стекло и откололось»…

 

Я пытаюсь «провести линию», выкладывая «каторжан» в журнале. Нужен добрый совет: мне не видно, как это отображается на Вашей ленте, насколько удобочитаемо и уместно по объемам?  Отдельные тексты могут, увы,  вызывать справедливое раздражение. Отфрендживайте с чистой совестью. Понимаю вас.

Спасибо за комментарии и вопросы. Отвечать на них буду после. Ничьи комменты удалять не стану, какими бы неприятными или елейными не были, де – документ, символическое имущество каторжанина №№.

Каждый говорит себя и о себе. Другой – всегда  повод на миг забыть о себе и проговорить. 

Буду рад доброму и злому, умному и дурацкому совету,  (в изменчивом статусе всего, что говориться нами).

Musorgskii

тринадцатый каторжанин говорит:


Есть слова, что на заборе

Не напишут никогда.

И не крикнут в чистом поле,

И не выскажут в глаза.

Им детей не учат в школе,

Их не знает даже мент.

И ни в радости, ни в горе,

Ни в какой другой момент,

Ни на кухне коммунальной,

Ни в окопе, ни в избе –

Слово «экзистенциальный»

Не услышите нигде.

Musorgskii

каторжанин говорит Тринадцатому:


Человек, почти покойник,

Смело сел на подоконник.

Ноги свесил в пустоту,

Встал у смерти на посту.

Он других опередил –

Смерть собою заградил.

Дребезжит стекло от ветра.

Холодно. А где же смерть-то?

Сильно чешется в носу.

Хочется уже до ветру.

Трудно. Трудно на посту.

Жизнь уходит незаметно.

Musorgskii

Тринадцатый говорит с Четырнадцатым

Вчера, от делать нечего,
Мы ели человечину.
Невкусно!
Зато -
Досталось пальто
И мнего чего еще вещного.


-------------

Человека есть нельзя:

Не поскольку он невкусен,

А поскольку он прекрасен,

Человека есть нельзя.

 

Горек, жесток, жилист, пресен,

По-другому интересен:

Человеки – нам друзья.

Человеков есть нельзя.


Musorgskii

Пчтнадцатый каторжанин отвечает:


Если нечего делать –

Нужно варить свеклу.

От картошки отдельно,

Чтоб остыла к утру.

 

Если нечего делать –

Нужно свеклу тереть.

Без жены и без денег

Так веселей стареть!

 

Если варить и верить,

Если ждать и тереть,

То от нечего делать

Можно не умереть.

Musorgskii

Шестнадцатый каторжанин говорит:


Жили-были вместе пятнадцать лет.

Ели суп гороховый на обед.

Еле-еле пережили весной и зимой

Девяносто первый и девяносто восьмой.

А потом взяла и наладилась жизнь.

А они взяли и разошлись.

Он не улыбается.

Она не носит ребенка под сердцем.

Они больше не вытираются одним полотенцем.

Не смотрят в окно. Не говорят «прости».

Это было давно, и ты о них не грусти.

Musorgskii

Семнадцатый каторжанин отвечает:


Были мы молоды, были бедны,

Потому что не были ни на что годны.

А в крови громыхало такое «хочу»,

Что можно было пить собственную мочу,

Есть собственное говно,

Превратив его, как воду в вино.

Потому что короток век и нелеп,

Потому что молодость – уже хлеб.

 

Musorgskii

Восемнадцатый и Девятнадцатый поют:


Двое в комнате живут.

Двое в комнате умрут

В день один, как обещали,

День еще не назначали.

Звон посуды, стук сердец.

Чтоб вы сдохли, наконец!

 

Мы обедали по-русски:

Пили водку без закуски.

А потом решили спеть –

Не сумели утерпеть.

------------------- 

В коммуналках, в мышеловках,

Топоры живут в духовках.

Их оттуда достают,

Головы туда суют.

Голубым моргают глазом,

Поперхнувшись сладким газом.

Справа «бом» и слева «бом»:

«Дзень», и переехал дом.

Musorgskii

Двадцатый каторжанин говорит:


Доведется есть и пить.

Умирать – придется.

А придется ли пожить –

Это как придется.

 

Можно и пальто пошить:

Скроится, придется!

А надеть и поносить

Может, не придется.

 

Все, что в жизни сможет быть –

Сбудется, сойдется.

Я хочу тебя любить,

А забыть придется.

Musorgskii

Двадцать второй каторжанин говорит:

Ношу ботинки десять лет,

Ботинкам сносу нет.

Всегда как новые они –

Завидует сосед.

 

Все так же пятка пятку трет,

Все также пальцы жмет,

Но пусть терпение и  труд
Ведут меня вперед!

 

Я славно жил, и о судьбе

Мне некогда грустить.

Я завещаю, сын, тебе

Ботинки доносить.


Musorgskii

Двадцать третий каторжанин отвечает:


Сын за отца не отвечает.

Отец уехал на вокзал.

Он на звонки не отвечает,

Не отвечает за базар.

 

Сын за отца не отвечает.

Сын отвечает за вокзал.

А за базар не отвечает,

Ну, кто бы чтобы ни сказал.

Musorgskii

Двадцать четвертый говорит:

Стыдна мне молодость моя.

Чужому голосу послушна,

Она топталась малодушно,

И чувства, и мечты тая.

О, если б кто мне объяснил,

Что молодца и сопли красят,

Кровь гуще и черней чернил,

И насмерть не запидорасят,

Что марсов жезл в штанах не прячут

И над поэзией не плачут.

Но  мне никто не объяснил.

И вот стою,  пузат и сед,

Беззубой старости сосед,

Бесстрашной, терпеливо-честный

И никому не интересный.

Здесь умирают не таясь,

Над молодостию смеясь.


Musorgskii

Двадцать пятый каторжанин отвечает:


Когда я был молодой,

Ел все, что было едой.

Все, что глоталось, жевалось,

Все, что едой называлось.

 

Когда я был молодой,

Я все запивал водой,

Носил за пазухой книжку

И плакал над ерундой.

 

Когда я был молодой,

Сказал: «Вернусь за тобой».

Прошло двадцать лет или больше,

Пока я был молодой.

Musorgskii

Двадцать шестой каторжанин говорит:


Девушки пятьдесят девятого года рождения

Вызывают во мне восхищение.

Ничего не могу поделать с этим чувством:

Любить девушек пятьдесят девятого года рождения

Я считаю большим искусством.

Впечатлительны, грациозны,

Чуть капризны, немного стервозны,

Носят шляпки, перчатки, колготки,

Среди них встречаются идиотки –

Очаровательные исключения

Замечательного поколения.

Девушки шестьдесят девятого,

Семьдесят девятого,

Даже восемьдесят девятого годов рождения

Не идут с девушками пятьдесят девятого

Ни в какое сравненье.

Musorgskii

Двадцать седьмой каторжанин говорит:


Если женщина плачет –

Плачет женщина впрок.

Таня плачет про мячик,

Про разбитый сапог.

Что ни разу, ни разу,

Как ни стой, ни ложись,

И про мамину вазу,

И разбитую жизнь.

Таня-Танечка плачет

За всю жизнь наперед.

Мячик больше не скачет,

Он по речке плывет.

Musorgskii

Двадцать восьмой каторжанин говорит:

Ничто не длится вечно – ни любовь, ни смерть,

И только одиночество бессмертно.

Я тоже думал так. Боялся не успеть

Вниз по реке спуститься незаметно.

 

Не то, чтобы горька, не то, чтоб глубока –

Как смерть, крепка и как любовь, тревожна,

Беспомощным певцом воспетая река –

И переплыть нельзя, и выпить невозможно.

 

Да, это - лишь слова, но где еще искать

Бессмертия, пока мы живы?

Чем сердце утомить, чем горло полоскать

И рвать на веслах жилы?

 

Ведь где-то собрались уплывшие давно

Д.Н., А.Е.. В.К., Б.Р. и остальные.

И делят одиночество одно,

Любимые и, может быть, живые.

 


Musorgskii

виталий пуханов говорит александру переверзину:


Мир беспомощен, мир многолик:

Кто-то женщина, кто-то старик.

Кто-то прожил в нужде и позоре,

Но души сохранил золотник.

Кто-то жил и не знал, что велик.

Кто-то пел третьим голосом в хоре.

Кто-то счастлив был тем, что привык

Неразменно молчать в разговоре.

Золотник. Золотник. Золотник.

Кто-то дырку проделал в заборе

И в священную тайну проник.

Он в газету напишет в обзоре:

«Мир беспомощен, мир многолик», –

И души сохранит золотник,

Если ужас не выдаст во взоре.

Musorgskii

Тридцать первый каторжанин удивляется:

Мой друг Сережа сел за драку.

Аркадий в морге. В неглиже.

Максим завел себе собаку.

А я завел себе ЖЖ.

 

Пойди, пойми, что мы не братья,

Четыре здоровенных лба:

Такие разные занятья,

Такая близкая судьба.

 


Musorgskii

Еще один Иван каторжанин рассказывает:


Во мне дрожит душа моя,

Душа моя поет!

И обещает, что меня

Она переживет.

 

А я, в конце судьбы кривой,

Как тот боец в крови,

Уже убитый, чуть живой

Шепчу: живи, живи…

 

Тебе на этом берегу

Встречать и провожать.

Я крепко горло сжал врагу,

И пальцев не разжать.

Musorgskii

Еще один Кирилл каторжанин отвечает:

Даже если ты себе враг –

По утрам не чистишь зубы,

Никогда не ешь суп,

И врачи говорят: «Рак» –

Все равно ты не подашь на себя в суд.

Будешь все терпеть и прощать,

И в больницу приходить навещать,

И на кладбище прийти обещать

Будешь себе. Хоть и нечего завещать.

Вот и мы от глубин седых

Возлюбили врагов своих.


Musorgskii

Филипп каторжанин говорит:


Иногда зло побеждает добро,

И тогда добро глядит недобро:

Чтоб ты сдохло, подлое зло!

Мне, добру, просто не повезло.

Уходи подобру-поздорову.

Не бывать здесь позлу-нездорову.

Одолею я горе-беду,

И тебя побежду, победю!

Отвечает зло: мы с добром не в ладу,

Но к такой-то матери не пойду.

Промеж нас давний спор не решен,

А ругаться нехорошо!

Musorgskii

Андрюха каторжанин рассказывает длинно:


Мой первый самостоятельно приготовленный ужин

Обошелся мне слишком дорого.

Дешевле было поесть в дорогом ресторане.

Я купил картошку, морковку и лук,

Макароны,  масло подсолнечное,

Мяса четыреста грамм, что-то еще.

Варил целый час. Получилось дорого и невкусно.

Ел и чувствовал себя дураком.

Потратил кучу денег!

Забыл купить перец, аджику и хлеб.

Много чего не купил.

Каждый день я ходил и ходил в магазин.

Покупал, покупал, а собрать суп все не мог.

Самый дорогой суп в Москве!

Я отчаялся. Бросил старания.

Времени много прошло. Однажды кончились деньги.

Раз в жизни это случается с каждым.

Суп я сварил. И на следующий вечер опять!

И опять и опять, снова и снова.

Целый месяц варил. Все никак не кончались

Морковка, картошка и лук,

Аджика и перец.

 

 

Musorgskii

Тридцать второй каторжанин Тридцать третьему:


Так.
Умерли Иван и Марк,

Федот и Михаил,

Кирилл,
Еще один Иван,

Еще один Кирилл.

Потом Макар, потом Филипп,

Андрюха, как дурак.

Макар за родину погиб,

Филипп за просто так.

Они все, если не в раю,

То по дороге в рай.

Я здесь немного постою,

А ты не умирай.

Musorgskii

Тридцать третий отвечает:


Как трудно быть придурком на земле:

Ходить и притворяться не придурком.

Однажды обнаружиться в золе,

Обычным подавясь окурком.

Иль выйти на космическую связь

Меж станций метрополитена,

Простым стихом банально опьянясь.

Да как же можно так! Обыкновенно!

Musorgskii

Тридцать четвертый рассказывает:


Коломенского сучее нутро

Глотало нас, а мы не возражали.

Который день на станции метро

Собаки притворяются бомжами:

Лежат вповалку, ползают в обнимку

И писают, не расстегнув ширинку.

Им сладко быть  последними людьми

И сторожить гранитные скрижали:

Что мы ничуть не лучше чем они,

И сменим их. А мы не возражали.

Musorgskii

Тридцать пятый отвечает Тридцать третьему:

Трамваи в пробках не стоят

И чудаков не объезжают,

И громыхают, и звенят,

Но фарой злобно не моргают.

 

Люблю трамвайное депо,

Как всю лошадность по Платону.

Гиппо в малиновых пальто

По Нагатинскому затону.

 


Musorgskii

Тридцать седьмой каторжанин совсем о другом:


Крошка-сын к отцу пришел,

И сказала кроха:

«Родионов – хорошо,

А Пуханов – плохо».

 

Милый кроха, не держи

Ты отца за лоха.

В жизни много разной лжи,

С нею жить неплохо.

 

Поживи-ка ты еще,

Вот пройдет эпоха,

Все, что было хорошо,

Тоже станет плохо.

Musorgskii

виталий пуханов рассказывает:


Пусть им жилось тоскливо и натужно,
они погибли весело и дружно —
друзья моих весенних дней венозных,
несносные поэты девяностых.

Их в новый век не взяли никого,
их позабыли всех до одного.
А в чём была их роковая участь,
я не пойму и мучусь, мучусь, мучусь.

Я вижу их — мерещатся порой.
У века за чертой, как за горой,
они сидят. Накрытые поляны,
разложены листы, поэты пьяны,
и кто-то спит, а кто-то говорит,
и голова под утро не болит!
Язык бежит, рука не затекает,
в ней чаша тяжела не высыхает.
Никто не потревожит их полёт,
ну, разве только Пушкин забредёт
и Лермонтова тихо почитает.

Musorgskii

Тридцать восьмой каторжание сообщает:

Написал письмо в Общественную палату:

«Поэты согласны спасти мир, но требуют предоплату».

 

Ответ пришел быстро, в течение тридцати дней:

«Деньги будут, но попоздней».

 

Оно и к лучшему:
Успеем как следует подготовиться,

Написать хорошие стихи, состариться.

Даже если случится самое страшное из привычного,

Все равно кто-нибудь останется.

 

Musorgskii

Сороковой каторжанин отвечает:


У бездны той никто не выжил впрок:
Из сладких пут не выбрался Есенин,
Не выдал образованности Блок
И Мандельштам не выманил спасенья.

Разъятая на звуки тишина
Убога, безотрадна. Но однажды
Сияла Блоку полная луна,
А Мандельштаму — чаша жажды.

И все, кто мог мне руку протянуть
Из прошлого, — давно лежат в могиле.
Мне некого любить и обмануть.
А это мы. А это мы и были.

Musorgskii

Сорок первый каторжанин отвечает:


Мы не знаем, как умер Осип Э. Мандельштам.

Может, его удавили. Может, он умер сам.

 

Что приоткрылось сердцу, слуху, глазам, уму,

Весело или грустно было тогда ему?

 

Нам ничего не известно, где он и как он там.

Очень нам интересно. Боже, как страшно нам.

Musorgskii

Сорок второй каторжанин говорит:


Мы тихарились средь гробов.

Мы прятались меж городами.

Проскакивали меж зубов

И повторяли «нет» годами.

 

Когда бы мы сказали «да» –

Нас бы искали на погостах

И возвращали в города.

Но мы давно из девяностых!

 

Проститься и собраться в путь.

Надеть ушанку-невидимку.

Укрыться снегом и уснуть

С могильным ангелом в обнимку.

 

В нигде, не здесь и не сейчас,

Спросить прохожего, так просто:

«Который час? Который час?

А вы давно из девяностых?»

Musorgskii

Сорок третий катаржанин говорит:


Ты стихи сочинил о тоске и могиле

И за это тебя совсем не убили.

Можно даже сказать, наградили:

Рублем одарили,

За стол усадили.

Наливали. Ночью любили.

По радио говорили.

До поезда проводили.

«Ты живешь в Нижнем Тагиле?

Мы запомним стихи о тоске и могиле!»

Musorgskii

Сорок пятый каторжанин говорит:


Стало жить неинтересно:

Все про всех уже известно.

Вездесущий Интернет

Протянули на тот свет.

Кабель оптоволоконный

Мрак пронзает заоконный.

Заиконный мир манит,

Монитор всю ночь горит.

Там, под никами простыми,

Пишут, пишут мертвецы.

Пишут, чтоб перепостили,

Чтоб ответили, простили

Дети, матери, отцы.

Очумеешь! На рассвете

Сменишь ip-адреса:

«Тятя, тятя, наши Сети

Притащили мертвеца!»

Появился новый блог –

Пишет Александр Блок:

«Я замучился уже,

Где у Бога есть ЖЖ?»

Дальше пишет на санскрите:

«НРЗБ», да «НРЗБ»…

У Гандлевского, простите,

Тоже в блогах нет ЖЖ.

Некого переспросить.

Некому перепостить.

Musorgskii

Виталий пуханов говорит:


Благодаря видео на YouTube

Все узнали, что я урод.

Я, конечно, узнал последним.

Слава Богу, быть уродом не преступление.

 

Пойду в "Связной". Положу на телефон.

Прикуплю памяти.

 

Лет через десять на YouTube

можно будет прослушать телефонные разговоры.

Мне придется признать, что это мой голос и мои слова.

 

Лет через двадцать на YouTube

начнут транслировать мысли.

Я прочитаю свои последним и ужаснусь.

 

Позже, позже  каждый желающий в онлайне

Сможет смотреть, как я разлагаюсь в земле.

Медленно.

Или сгораю в печи.

Быстро.

Но я этого не увижу

и потому никогда не узнаю, что умер.

 

Я буду верить, что красив, как бог,

Что голос мой, как шелест листвы,

И мысли мои светлы, мудры и бессмертны.

И мы еще встретимся на YouTube.

 

Musorgskii

Сорок шестой и сорок седьмой разговаривают:

Пригов слезу утер кулаком.

(Пригов - вы это о ком?)

Пригов слезу утер кулаком,

В двери выскочил кувырком,

Кричал кому-то: «Я Пригов, Пригов!»

Всем было не до его криков.

Поважнее были дела:

Поэта Россия ждала.

Затаиться, верить и ждать.

Проклинать, убивать, рожать.

-------------------------------------

За то, что он пошел ко дну

АнтиВарягом, без геройства,

За то, что он вернул говну

Его строительные свойства,

За все «почём» и «почему»

Я низко кланяюсь ему.

И говорю по-русски, бредом:

Я быть хочу его соседом.


Musorgskii

Сорок восьмой имитирует речь Пригова:


Не дай вам Бог быть среди тех,

Кого народ не понимает,

Кого земля не принимает

И не преследует успех.

 

И если быть вам среди тех,

Кого народ не понимает,

То пусть земля не принимает,

Пусть не преследует  успех.

 

А вдруг настигнет вас успех?

А вдруг народ запонимает?

Тогда  земля запринимает

Не одного, а сразу всех.

Musorgskii

Сорок девятый каторжанин рассказывает:


Когда мы были киргизами

Кирзовыми, кургузыми,

Оранжево-безрукавными –

Были людьми нелукавыми.

Мы гремели лопатами,

Начиная с полпятого.

В девять слушали лекции

Про Гомера с Лукрецием

И засыпали замертво,

Опьянев от гекзаметра.

Молодыми поэтами,

В робы переодетыми,

Шли по улице гордые

С метлами, граблями, ведрами!

Улица не кончается,

Корчится, безъязыкая,

Оранжево в такт качается

Узбеками и таджиками.

Musorgskii

пуханов к памяти дениса

«А мы, Георгия Иванова
ученики не первый класс,
с утра рубля искали рваного,
а он искал сердешных нас»

Денис Новиков

 

Пока Георгия Иванова,

Не первый раз, ученики

Татарина таскали пьяного,

Взяв  «на слабо»,  как на крюки,

 

Мы, неучи литинститутские,

Ошанина ученики,

Застегивали куртки узкие,

Топорщили воротники,

 

И мимо шли, не без отчаянья

По Бронной шаркая ногой,

Ведь у Ошанина, Ошанина

Секрет бессмертия другой.

 

Зерном, говном, по точным правилам,

Путем, который в чернозем,

Путем бесстрашия, бесславия

Мы все в бессмертие придем.

 

По Бронной, по Тверской и далее

Нам, оказалось, по пути:

В  бессмертие через отчаянье,

Ну, а куда еще идти?

 

 


Musorgskii

Пятидесятый каторжанин кричит:


На Красной площади не курят,

Не пьют и песен не поют.

Чуть маршируют. Чуть ликуют.

Но на брусчатку не плюют!

И если в полдень постучаться

В гранитный терем роковой,

Тебе ответят безучастно:

Здесь мертвых нету никого.

Не стой, дубина, в ожиданье,

Что Ленин выглянет в окно

И скажет «мяу» в назиданье –

Концерт закончился давно.

Здесь новые гуляют люди:

Опять Россию не понять!

У ней особенные груди,

У ней  особенная стать.

Musorgskii

Пятьдесят первый и пятьдесят второй говорят:

- Хорошие люди пришли!  Предлагают хорошие деньги.

- Послушай себя.  У хороших людей не бывает хороших денег.

Все хорошие деньги у нехороших, плохих людей.

Смотрят хорошие люди в глаза людям плохим с уважением,

Вдруг денег дадут.

Плохих людей на земле с каждым годом становится меньше и меньше,

Скудеет земля.

Однажды останутся только хорошие люди на бедной, бедной земле.

 


Musorgskii

Пуханов продолжает:


У стен московского Кремля,

Где из-под ног земля уходит,

Где смерть играет «тру-ля-ля»

И врет, а жизнь все не проходит,

Я прохожу. И иногда

                                 стою.

Нельзя не удивиться:

Горит могильная звезда,

А жизнь все длится, длится, длится…

 

Musorgskii

пятьдесят первый каторжанин отвечает:


Наш народ не умеет читать и писать,

Но умеет считать – отвечаю.

Только я телевизор включаю,

Слышу только одно: «Я считаю»,

«Я считаю»,  «А я не считаю!»

Вся страна сошла с ума,

Место встречи – Колыма.

Если ты в своем уме,

Встретимся на Колыме.

Musorgskii

пятьдесят первый и пятьдесят второй спорят:

Как тридцатые годы ушли в ничто?

Там людей убивали почти ни за что!

Всех учли, обнулили, и ты учти:

Каждый знал за собою свое «почти».

Ты свое «почти» береги и чти,

По нему тебя и найдут в ночи.

-------------------

Коренные москвичи –  

Ворчуны и стукачи.

Вологжане – дикари.

Самаряне – упыри.

Пензенцы, нижегородцы –

Недотыкомки, уродцы.

А случись опять война –

Мы огромная страна.

Терпеливый и безликий,

Вместе мы – народ великий.

 

 

Musorgskii

Пятьдесят четвертый каторжанин возражает:


Война бывает разная:

Холодная, заразная,

Большая или малая –

Все горе, все нужда.

И потому мы празднуем

Одну войну бывалую,

Такую всем видалую:

Покоится вражда.

Нам не нужна Испанская,

Чеченская,  Гражданская.

Победа долгожданская

Одна на всех нужна.

Musorgskii

пуханов виталий говорит:


Во глубине времен бесовских
Я прятался в штанах отцовских.
Он в них на фронт пешком ходил,
В них Сталина похоронил.
Махал Гагарину слоном,
Выпрыгивая из штанов.
Когда же я совсем родился,
Мне этот бред не пригодился,
А в сорок лет на мне, как жисть,
Штаны отцовские сошлись.
Штаны из страха и железа
Нужны мне стали до зареза.

Musorgskii

пуханов виталий читает стихи амелину максиму:


Мой отец десять лет, если не врет,

За спиною носил пулемет.

 

Пулемет был красив, был невыносим,

Звали пулемета Максим.

 

Он носил пулемет у врага на виду,

Когда врагу приносили еду.

 

Это было в сорок четвертом году,

Угу.

 

Отцу было полных семнадцать лет,

Он был пятидесятипятикилограммовый скелет.

 

Иногда станина падала к ногам,

Весила станина сорок килограмм.

 

Если б не эти дали, не сталинский злой режим,

Звали б меня не Виталий, звали б меня Максим.

 

Musorgskii

пуханов виталий возражает виталию пуханову:

Я Родину люблю,
Наверно, как никто.
Здесь лучший друг
В беде не помогает,
Здесь вечный Пушкин
Говорит не то,
Но конь в пальто
Навстречу выбегает.
Найдёшь в карманах
Спички и табак,
Немного лагерной,
Немного звёздной пыли,
Закуришь на отеческих гробах.
Отец, отец! Мы не поговорили.


Musorgskii

пятьдесят пятый и пятьдесят шестой шепчутся:


Когда двухметровый кавказский амбал

Говорит полушепотом: « Я твою маму ебал», –

Ты ему бессознательно веришь

И от страха и злости немеешь.

Отвечай ему коротко, чтобы замять инцидент:

«Извини, генацвале, а я твою маму – нет».

 

-------------------------

 

 

Потому что за всё, что мы есть, полагается смерть,
Потому что за всё, чем мы живы, заплачено смертью,
Я пребуду вовек, и не нужно в глаза мне смотреть,
Если трусость свою караулю за сломанной дверью.

Нас небесный конвой рассчитает на «раз» и на «два».
Так входили без стука чеченцы на минное поле,
Так на нитке смолёной болталась твоя голова, —
Ты погиб за слова, что однажды не выучил в школе.

Потому что случилось попасть остриём на струю,
Потому что в раю говорят по-чеченски, как прежде,
Мы расстанемся здесь, и мы будем стоять на краю.
У последней надежды, мой друг. До последней надежды.

Musorgskii

пятьдесят седьмой каторжанин говорит:


Училка первая моя!

Как  мы писали за тобою:

«Радная руская земля

Не одадим тебя без бою».

 

А ты лежишь в холодной тьме,

В чужой украинской земле.

 

За Севастополь, «жи» и «ши»,

Мы не пойдем на них войною,

Но та земля, где ты лежишь,

Да будет русскою землею.

Musorgskii

пятьдесят седьмой каторжанин Ганс вспоминает:

Помнишь, под Сталинградом

Нам сломали хребет?

Ты постанывал рядом:

«Что у нас на обед?»

 

Ананасы в шампанском,

Куропатки в вине.

Отобедать по-царски

Можно лишь на войне!

 

Что-то долго мы едем,

Не доедем никак.

То никак не доедем,

То доедем. Но как!

 


Musorgskii

пятьдесят восьмой каторжанин Франц отвечает:


Я с детства не ем шоколада:

Уж больно похож на говно.

А может, оно и не надо?

А может, не сладко оно?

 

Эрзац довоенного детства.

Не дожился до людоедства.

Чужих не читаю стихов.

Чужих не люблю дураков.

 

Musorgskii

Пятьдесят девятый каторжанин говорит:


Весёлой стайкой каторжан
Мы начинали путь.
А если кто в пути сбежал –
Вернётся как-нибудь.

Как жили мы, как были мы –
Всей правды не сказать.
Мы от зимы и до зимы
Учились дни вязать.

Один ответ, один завет:
Всё будет хорошо!
А если в пальцах крови нет,
Пиши карандашом.

Musorgskii

Рассеянный каторжанин вспоминает:


Подъезжаем. Как я рад!

Это город Ленинград.

А с платформы говорят:

Это город Сталинград.

Эй, перрон освободите,

Едет следущий отряд!

Выходите и бегите,

Убивайте всех подряд.

Однострельные винтовки

Подбирайте на бегу

И стреляйте по врагу.

Мы пройдем без остановки

Бологое и Поповку,

Мы вернемся в Ленинград.

Здравствуй, Сталин, город-брат!

Musorgskii

шестидесятый каторжанин молчит:

Чего уж проще: «мертвые слова».

Слова, и – мертвые. Наверно есть причины

Словам быть мертвыми. На вкус едва-едва,

На ощупь чуть, как воздух, отличимы

От мертвых слов ожившие слова.

На мертвых языках не говорят,

Лишь произносят заклинанья:

Дожди идут, а города горят –

Достаточно огня упоминанья,

Имен вещей в значении былом,

В порядке слов незыблемо живом.

 


Musorgskii

шестьдесят первый рассказывает александру секацкому


 

В Ленинграде, на рассвете,

На Марата, в  сорок третьем

Кто-то съел тарелку щей

И нарушил ход вещей.

 

Приезжают два наряда

Милицейских: есть не надо,

Вы нарушили режим,

Мы здесь мяса не едим!

 

Здесь глухая оборона.

Мы считаем дни войны.

Нам ни кошка, ни ворона

Больше в пищу не годны.

 

Страшный голод-людопад

Защищает Ленинград!

Насыпает город-прах

Во врагов смертельный страх,

 

У врага из поля зренья

Исчезает Ленинград.

Зимний где? Где Летний сад?

Здесь другое измеренье:

 

Наяву и воплоти

Тут живому не пройти.

Только так мы победим –

Потому мы не едим.

 

Время выйдет, и гранит

Плоть живую заменИт,

Но запомнит враг любой,

Что мы сделали с собой.

 

 

Musorgskii

пуханов виталий рассказывает илье кукулину


 

Звук на звук переводил,

Нужных слов не находил.

Так чирикали затворы,

По ночам шуршали воры,

И фольгой, как шоколад,

Хрустнул мерзлый Ленинград.

С непричинного наречья,

С птичьего на человечье

Сделан точный перевод.

С той поры никто при встрече

Мне руки не подает.

Musorgskii

шесьдесят второй каторжанин рассказывает:


За всех участливых, ничтожных,
Судьбой развеянных, как дым, -
Мы жили счастливо! Но всё же:
Мы позавидовали им.

Кого пехота захудалая,
Кого Шойгу, кого весна,
Кого десница шестипалая,
А нас –  поэзия спасла.

Ты в эту щель не сунешь лезвие,
Где космос - мрак,
Где свет - дыра,
Где никого, кроме поэзии,
Где нам пора. И ей - пора.

 

Musorgskii

право на телефонный звонок первого катаржанина:


Всё погибло - Москва и Саранск,
Петербург и Челябинск железный.
Ты остался один, Мухосранск -
Нелюбимый, чужой, бесполезный.

Больше нечего в мире любить:
Отступили враги, обманулись,
Промахнулись, не стали бомбить...
Вот и мы из похода вернулись.

Мухосранск, Мухосранск, Мухосранск,
Я тебя вызываю из бездны.
"Лондон? Девушка, будьте любезны:
Мухосранск, Мухосранск, Мухосранск..."

Musorgskii

второй каторжанин проснулся:


Ты вошла и сказала: «Сделай меня счастливой».

Я построил дом, воспитал детей, состарился.

Ты говоришь:  «Ты все неправильно сделал.

Я же простила сделать меня счастливой!

При чем тут дети, дом и твоя старость?»

«Знаешь, – отвечаю ей, – сделай что-нибудь сама. 

Я  был счастлив всегда, и не знаю, как это у меня получилось».

 

Musorgskii

шестьдесят четвертый читает стихотворение:

Нам пришла от Бога весть –
Та, что мы у Бога есть.
Все мечтальное, земное
Мы найдем сейчас и здесь.


Потому, что никогда.
Потому, что навсегда.
Потому, что смысла нету
Возвращаться нам сюда.

Я бессмертия боюсь.
Я отсюда не вернусь.
Я заеду за тобою
В восемь вечера, клянусь.


Musorgskii

шестьдесят седьмой отвечает:


Я раньше не замечал, как дурно она одета.

Все вещи на ней были черного или серого цвета.

Было несколько синих, зеленых,

Был свитер розово-пенный,

Но и они выцвели постепенно.

 

Когда она разувалась, тянула за пятку сапоги,

Она никогда не просила меня «Помоги».

Стеснялась.

 

Я встречал ее у метро – в сером, сером.

Но знал, что скрывает оно

Белую, белую грудь

И скрипичную линию бедер.

Я был несвободен и груб:

Я не видел в ней женщину, не видел в ней человека.

Она смотрела на меня и смущалась.

Мне казалось –

                 это она от любви.

 

Musorgskii

шестьдесят восьмой говорит:


Помнишь, в две тыщи каком-то году

На Ерунду мы учились?

Мы постигали одну ерунду,

И – ерунда получилась.

 

После мы ели одну лебеду,

Мерзли, сдавались на милость,

Но воспевали свою ерунду,

И – ерунда засветилась.

 

Вспыхнуло. Думаешь это звезда,

Думаешь, солнце накрылось?

Это твоя и моя ерунда

В мире во всем воцарилась.

Musorgskii

шестьдесят девятый отвечает:


В нашей маленькой Вселенной,

Кроме смерти достоверной,

Остается путь один:

Доглядеться до глубин.

Ужас рвотный, внутревенный

Нашей маленькой Вселенной

До конца перетерпеть,

Испугаться не успеть.

Чтобы вечность не сморгнуть,

Нужно в вечность заглянуть.

Там, среди чужого хлама,

Потеряться, крикнуть «Мама!»

И вернуться навсегда

В наше местное «сюда».

На Рождественский снежок,

Шутки кончились, дружок.

Musorgskii

Семидесятый. первое последнее слово:

Нас не было счастливее людей!

Мы больше не кормили голубей.

Мы ели хлеб, размоченный дождем,

И помнили, что ничего не ждем.

Мы отдохнуть присели на дорогу.

Ведь все уже случилось, слава Богу!

 


Musorgskii

семидесятый. второе последнее слово:

Почти в конце столетья своего,
Когда нас на погибель провожали,
Нам пожелали доброго всего,
А злого ничего не пожелали.

И потому, найдя у жизни дно,
Не знали мы ни страха, ни печали:
Мы повстречали доброе одно,
А злого ничего не повстречали.


Musorgskii

Семидесятый. последнее последнее слово:


Вот так мы победили смерть:

Согнули вдвое лист бумажный,

Лизнули. Сделали конверт

И адрес вывели отважно.

Кому: Бессмертие. Тот свет.

«Простите! Всех предупредите:

Мы здесь останемся. Не ждите!»

 

Musorgskii

семидесятый забыл сказать главное:


Кажется, в семьдесят пятом году

Кто-то был удивительно точен в стихах.

Я стихов тех никак не найду,

И поэта не вспомню я, звали как.

Желтый свет. Он читает стихи.

«Ах, - говорят, - Как он точно сказал!»

Плачут женщины, старики,

«Бу-бу-бу» наполняет маленький зал.

Кто это был? Что он сказал?

Плакали все, говорили: «Ах!»

Узелок на память я завязал,

Память сама превратилась в прах.

Позже я принял твою судьбу.

Если ты слышишь в иных мирах,

Слушай: «Бу-бу-бу-бу-бу-бу-бу…»

«Ах-ах-ах-ах!»